(…)

Я молюсь ростовщику всемирного банка,

Отмеряющего ничто.

Я инвалид

Своих смертельных

Валют

Как миндальный Дали

Я высосу  динамит.

Безверия

Озверевший верблюд.

Как Берию

Выблевывает либерал...

Как империю,

Которую не выбирал,

Ибо все лохи

Заслуженных холокостов.

Когда б не стихи,

Какой там Васильевский остров!

Это метафора,

От которой дурно.

Как от цитируемого

Гуманистами Адорно

Мне разорвано дырами,

А вам культурно...

Как Вергилий в безверии говорлив,

Так вербы вербуют рабов, ибо это весна

Обвивает наручниками каждого, 

кто здесь жив.

Авторитарны леса есенинщины, 

березовые стволы,

Заборы лесов, болота томных смертей

Я люблю эту вышку,

Пулю,

Окно,

Засов.

Родина – это привычка к небытию,

Данная нам с рождения.

А кому-то и до.

Здесь рАвно слышится и люблю и убью.

Все равно люблю я люблю это сумеречное 

небытие.

Любовью Осипа сослепу – великого то ли поэта,

 то ли крота,

Потому что оно от прожилок, до детских желез

 меня царапало, но все было не моё,

Как на вертел распятия кошмарного – 

тщедушную мою плоть насаждало 

словно «христа»,

Я шептал, что люблю и это садистическое 

христианство от крови, до пены до рта,

Не любовью, а тем презрением, 

кое на века вперед испытал

И увидел за горизонтом, подальше 

от русских берез,

Там где пейзажем разинулась сартровская 

пустота.

Как висят – повешенные на безответный 

вопрос –

Хайдеггер, Гегель, Гваттари и Делёз, Гегель, 

Шопенгауэр и Спиноза.

Спиноза висел без вопроса.

И оборвался, что твой Сизиф,

Вымолвив на прощание, что и казнь 

и самоубийство – Сизифов труд,

Это еще не пытки, цветочки.

Ибо вопрос есть повешенность точки.

Все равно я люблю это русское сумеречное 

небытие,

Где меня кто пинал, ну а кто распинал,

Потому что не видел, не знал бытие,

Не видал, не видал, не видал.

Мы хранители этой бессмысленной тьмы,

Что и млеко сосали с грудей Колымы,

Потому что не волк я по крови своей,

Я тот оборотень, что поглощает людей

Этой родины черной как пепел.

И за мной бредут, не отбросив теней,

Шевеля кандалами на каторгу дней

Достоевских фантазий злодеи.

Я кормлюсь их сверхрусской идеей,

Пожираю утробную силу их воль,

Обретая ту кровь, что желаю как волк

И как оборотень постмодерна

Инфернально лакая инферно,

Словно красное млеко,

Я сосу из груди человека.

Молокаялакалмолокаялакал

Пусть оно стало синим мисимовым.

Я Россию любил и ее проклинал

За сакральную прелесть насилия,

За позорную плесень бессилия,

За плебейский и царственный волчий оскал,

Что глотал, что казалась Россиею,

Где мессии смешались с другими, кто пал

В котлованы Платонова,

В глубь ошарашенных шпал.

Ускорения Анны Каренины

Мы хотели всегда повторения

И трагедий моля на коленях 

серебряных рельсов

Мы любили русалок и умерших дев 

в обрамлении ад-эдельвейсов,

Завитых эдельвейсов распущенных кос

Как повешенность точки, повешен парик 

на вопрос,

В отрицании реинкарнации Анны,

Я в кремацию верю как в матрицу. Данность.

Это худшая Дания Гамлета, но и Гамлет 

здесь лишь нелегал.

Это глушь, это тишь, здесь никто бытия 

не видал.

И от этого небытие здесь предписано всем нам 

с рождения любить.

И никто не задастся вопросом о быть 

иль не быть.

И поэтому каждый попал и пропал,

ОТТОГОЧТОИНОЙНЕВИДАЛОТТОГО

                                    ЧТОИНОЙНЕВИДАЛ.

Ссылка на публикацию: http://www.ng.ru/poetry/2017-01-26/6_873_vitukh.html