– А что, по-твоему, сегодня происходит в литературе?

– Те книги, которые я вижу в продаже, мне кажутся донельзя убогими. Последний восклицательный знак в русской литературе был поставлен в начале 90-х годов в лице Владимира Сорокина, Виктора Пелевина и Егора Радова.

– И тебя…

– В «нулевые» годы ни Сорокин, ни Пелевин писать хуже не стали, но никакого восклицательного знака в их творчестве уже нет. Почему это произошло – не знаю. Сейчас они просто производят хорошие тексты.

– Может быть, потому, что все сферы жизни захлестнули конформизм и раболепство?

– Перефразируя Ницше, могу сказать, что мало личностей, которые никогда не утоляли бы жажду из источника, из которого пьет сволочь людская. Это я могу находить силы в своем неприятии реальности или собственном мировоззрении. Но обычный человек, даже большой писатель не может жить в таком опустошенном, истоптанном пространстве, которым является в настоящий момент Россия. Ему просто неоткуда черпать энергию.

– А читатель изменился?

– И очень сильно. Это видно на конкретных примерах. Какая-нибудь девочка, которая в 16 лет слушала Диаманду Галас, в 26 лет слушает группу «Звери», и с гораздо большим удовольствием. Люди подвергаются манипулированию. Это не плохо и не хорошо. Но чем дальше, тем больше я убеждаюсь в собственной правоте. В том, что большинство людей лишены подлинного «я», Самости.

– Юрий Мамлеев остается для тебя близким автором?

– Думаю, что в своей удаленности от всего человеческого, оставила его далеко позади. Я читала на днях письма Ницше, он там постоянно пишет о своей удаленности, отшельничестве, происходящих с ним чудовищных трансформациях. Это близко мне. Но я не обольщаюсь. Я долго искала похожих на меня существ, надеялась, что они объяснят мне что-то, чего я не знаю. Но теперь я полагаю, что знаю если и не все, то больше, чем они. И в частности, я знаю, что похожих на меня существ просто нет.

– Но твой интерес к Иному сближает тебя с Мамлеевым...

– К сожалению, у него совершенно другие мотивации. Он любит человека, принимает его, а я не люблю и не принимаю.

– Но вас объединяет представление о близости иной реальности – может быть, даже более ужасной, чем наша.

– И наша реальность становится все более запредельной и ужасной. Другое дело, что нежелание человека замечать это растет прямо пропорционально степени ее запредельности.

– Иное вторгается в нашу реальность?

– Очевидно, ему не надо вторгаться. Иное и так проступает повсюду. Только не надо думать, что ты завтра выйдешь на улицу и увидишь динозавров в бомберах с кельтскими крестами. Этого не будет. Пройдет какая-нибудь продавщица в коричневом плаще с Черкизовского рынка, и на тебя повеет таким тревожным и безысходным холодом бытия, таким запредельным вечным возвращением…

– Ты веришь, что существуют «дети индиго»?

– Я раньше скептически относилась к этому термину, но когда я стала читать, что с ними происходит в два, три и так далее года, то поразилась – то же самое переживала и я в этом возрасте. Я думаю, что «дети индиго» – это очень робкая, трусливая формулировка. Действительно, пришли другие существа. Хотите называть нас «детьми индиго» – называйте. Мы не дети индиго, мы гораздо страшней.

– Страшнее Ктулху?

– Да. Я считаю, что Ктулху – это мурзилка по сравнению со мной.

– Ты думаешь, что в мире сегодня идет метафизическая война?

– Она давно идет.

– Но не приближается ли она к завершающему моменту?

– Может быть. Проблема в том, что она в полном и ужасающем смысле этого слова «метафизическая». Она не нуждается в участии конкретных существ. Она не имеет отношения к текущему бытию, она неперсонифицирована.

– Иначе говоря, происходит «сверх и помимо нас»?

– Да.

– А существуют ли какие-нибудь техники развития в себе сверхспособностей, которые могут пригодиться в этой войне?

– Это очень интимный вопрос.

– Может быть, ты прольешь свет?

– Нет. Я бы узнала о неизвестных мне техниках. А своими делиться не буду.

Ссылка на материал: https://vk.com/wall-1047804_5687