Адептами Мамлеева зафиксирован ракурс, с которым я не согласна. Он не писатель великой России, не агитатор, не идеолог, он гораздо круче и больше этого. После смерти его назначили, говоря на простом языке, ватницким писателем, и мне это не нравится. Хотя он сам вольно или невольно поспособствовал этому.

Мы познакомились, когда я была маленькая. Не помню, сколько мне было точно, может быть, лет 16. Тогда вышла моя первая книга «Аномализм». У меня была аллергия на все советское — советскую литературу, советские журналы, и я не знала, где печататься. Было очень мало писателей, с которыми, как мне казалось, я могла говорить на одном языке. В России — единицы, и Мамлеев был одним из них.

Однажды я совершенно случайно оказалась в компании Южинского переулка. Мамлеев прочитал рассказ, который меня поразил. Рассказ о милой девочке, которой надо посочувствовать. Такая чуть ли не христианская добропорядочная литература. Я была ошарашена. Мамлеев мне казался тем, кто понял ужас бытия. Все, что он понимал о человеке, было чудовищно. Видимо, настолько чудовищно, что он не смог это перетерпеть.

Я подошла к нему и сказала: как же так, вы же все понимаете, как вы могли так написать. Ведь гениальный писатель не может быть моралистом, он за пределами морали. Он не может быть хорошим в простом христианском смысле, как герой мультиков.

На меня смотрели, как на врага. Дугин шипел, все дергались. А Мамлееву наоборот очень понравилось. Он долго со мной разговаривал, взял мои координаты, позвонил моей бабушке и сказал, что прочитал «Аномализм» и что мне обязательно надо печататься. С этого начались мои публикации, сама бы я выход не нашла. Нужен был толчок от человека, которого бы я уважала.

Но компания Южинского переулка мне не понравилась. Сейчас эти люди в той или иной степени стали агитаторами милитаристской политики России, которая никуда не ведет. Это все сплошное вранье, вранье сумасшедших.

Трагедия Мамлеева заключается в том, что он, как и Лимонов, как и многие, не смог в полной мере овладеть иностранным языком. Тому, кто познал русский язык до конца, познал его сакрально, очень сложно говорить на другом языке. Единственный, кто смог это преодолеть, пожалуй, Бродский. Русский, или, скорее, советский человек путает личную лингвистическую проблему с неприязнью к другой стране. Ему кажется, что это Америка плохая, Англия плохая, Германия плохая. Мамлеев начал любить Россию так, как это делают ватники — не от настоящей любви, а от невозможности жить в другом месте. Но великий писатель должен быть писателем мира, а не своей родины. Конечно, он может ее любить, одно другому не мешает. Быть писателем мира — это вопрос амбиций. У Мамлеева амбиции были снижены. Мне его очень жаль, потому что я считаю его гениальным автором, который уступил свою гениальность чужой идеологии.

Его жена и его окружение хотели видеть его таким добреньким дедушкой. Это выгодно. У нас христианская страна, в которой радикальные вещи бесперспективны. Я не верю, что он таким был. Как писатель он был гений. Возможно, как человек он до своей гениальности не смог дотянуть. Само по себе это не плохо и не хорошо, мы не можем никого осуждать.

В одном из произведений Мамлеев вывел героиню Марину Воронцову, которая копирует меня по поведению [роман «Блуждающее время» – прим. ред.]. Она говорит зеркалу: «Ну и что, что красива?! Но ведь это же не я, не моя собственная идея!» Ему было важно, чтобы человек был собственной идеей. Я тоже хочу быть самотворящим богом, а не следствием обстоятельств. В этом мы были похожи. Прав всегда одиночка.

Но Мамлеев не позволил себе быть одиночкой. Он стал зависеть от людей типа Проханова, который твердил, что он певец «великой России», от массы бездарных поклонников, которые хотели примазаться к его славе.

Я была на похоронах, они меня просто напугали. Было как в колхозе, так по-советски, дешево, некрасиво, неуважительно по отношению к нему. Почему те, кто восхваляют Мамлеева как писателя-ватника, извините за сленг, не смогли его спасти, ведь он умирал не от такой уж страшной болезни? Просто не было денег. Его жена призналась, что в больнице его просто убили, — убили нашим советским лечением. Просто не уследили. Если бы он не рассорился с немцами, французами, было бы иначе. Даже не так: если бы та публика, которая его якобы любила, собрала деньги, он бы выжил. Он мог бы творить еще десять, двадцать лет.

Мамлеев оказал на мое поколение огромное влияние. Это точное попадание в нужное место и время. Тогда таких людей не было, ничего не было — и потому возник этот Южинский переулок. Чтобы понимать Мамлеева более адекватно, его надо воспринимать на фоне мировой литературы. Воспевание распада — нет, это уже не актуально, литература стала шире. Его надо воспринимать как некоторый феномен, который указал на нескончаемый русский ад и его не признал. Это странно: если ты видишь ад, ты должен с ним бороться! Или, если ты злодей, как Чарльз Мэнсон, ты должен его принять. А Мамлеев увидел ад и стал его оправдывать. Но ведь все, кто Мамлеева любил, этот ад ненавидели. Фактически он предал тех, кто его любил, ровно так, как это сделал Сартр. Экзистенциально и метафизически это не очень честно, даже подло.

Оригинал текста: gorky.media/context/chelovek-s-kotom/